еще раза 2

Случилось, что в это время я еще раза 2 был в собрании студентов-медиков в квартире Ралли. Тут хлопотали о том, чтобы переменить кассу ссуд в кассу предприятий и тем доставить возможность каждому нуждающемуся заработать себе деньги. Предложили издавать популярные статьи по медицинскому отделу и переводы, один студент ходил даже к профессору просить участия его, но тот сразу дал понять, что мы ничего не смыслим в том, что затеваем, и отказался от всякого участия. Когда получена была эта весть, одни из нас пригорюнились, другие посмеялись. В заключение один, смеясь, предложил устроить мастерскую, — «будем столы делать, и наука не мудреная, и мускулы развиваются, только, ведь, вы, чай, благородны очень?!» На это я ответил: тот, кто нуждается, не разбирает, что благородно и что неблагородно, иначе останется без хлеба. Некоторые принялись было развивать эту мысль. Поднялся спор, но большинство решило, что эта мысль еще более нелепа, чем издание статей, и это действительно верно. Таким образом и эти собрания кончились ничем и, кажется, тоже перешли в чаепития, посещать которые мне было некогда.

Около 20-го числа марта, когда студенты-медики собрались в здании академии для того, чтобы распределить между недостаточными товарищами деньги, полученные с концерта, депутат 2-го курса заявил, что один из наших товарищей, Надуткин, исключен напрасно, единственно по вине и забывчивости ученого секретаря. Заявление это повлекло за собой то, что студенты захотели выяснить свое отношение к начальству и решились просить, чтобы обещанная новая инструкция дана была скорее. Сходки эти, как известно, кончились закрытием академии. На этих сходках я не принимал деятельного участия. Делом моей необходимости были только средства, и я только раз обратился с просьбой к инспектору, чтобы он позволил нам разделить выданное из конференции временное вспоможение, представляя, что мне есть нечего. Но когда инспектор сказал, что начальством приказано, чтобы студенты не собирались, я тотчас же оставил аудиторию. В день же, когда студенты собирались в коридоре, я был болен и меня свидетельствовали в клинике проф. Боткина.

Вообще для меня отношение к начальству, условия, в которых мы поставлены, и инструкция никогда не казались тяжелы, и об этом рассуждать находили время большею частью те, которые обеспечены. А я, если бы даже была у нас инструкция вдвое строже, и тогда остался бы в академии. Когда потом академия была закрыта и начались аресты и заявления в университете и в Технологическом институте, я большую часть времени проводил в прогулках и на уроках, — ночевать часто заходил к своим товарищам, а если когда возвращался на квартиру, то не ранее 11 час. вечера. Я опасался, что меня арестуют по подозрению, основываясь на том, что я жил с Нечаевым; особенно это опасение усилилось во мне, когда появилась прокламация и когда я, просясь навестить арестованного брата, услышал от начальника секретного отделения предостережение и увидел крест над своей фамилией.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.